Читать книгу - "Стервочка Лиса - Лана Муар"

скачущего на мониторе ритма сердца. Живи, я тебя умоляю, только живи… Ты же сильный… Ты же мой Кабанюшечка… Только живи…

– Забава Андреевна, может, домой?

– Нет.

– Вам нужно хотя бы поесть.

– Нет.

Все что мне нужно – быть здесь. И я буду стоять здесь до тех пор пока Пашка не скажет, что они смогли. Они оба мне пообещали. Виктория со злостью швыряет в угол операционной какие-то щипцы и кричит. Я ничего не слышу, но по ее движениям догадываюсь – что-то идёт не так, а она не знает как это изменить. Пашка кивает ей в сторону двери и продолжает резать и шить. Громко хлопают двери операционного бокса, и я лечу в коридор, где Виктория Александровна рвет с себя маску и перчатки и запускает их в сторону мусорного ведра.

– Что с ним?

– Ты куришь?

– Нет.

– Плохо. Черт, руки уже не те, – она сжимает и разжимает пальцы, массирует шею и с благодарностью смотрит на Быка – он принес стаканчик кофе и пачку сигарет с зажигалкой.

Первую сигарету Виктория выкуривает в две затяжки, стряхивая пепел в остатки недопитого ею напитка. Вторую чуть дольше. Бросает окурок вслед за пеплом и взбалтывает.

– Едьте домой. Мы здесь надолго. Ничего больше сказать не могу.

– Виктория Александровна? – Лайк взглядом показывает на меня и женщина несколько секунд смотрит мне в глаза, а потом констатирует факт:

– Не уедешь?

– Нет.

– Тогда поешь.

– Я не хочу.

– Либо ты идёшь и ешь, либо я туда не вернусь, – она разворачивается и идёт к дверям, бросив на ходу, – Запеканку творожную не бери, завернет с нее. Если есть вермишелевый суп, лучше его. Он здесь хотя бы похож на съедобный.

– Хорошо.

Кафетерий, в котором хлоркой пахнет сильнее, чем едой. Еле теплый суп и кофе из пакетика. Я проглатываю все так быстро, как только могу, и иду обратно, прижимая к груди пакет с пирожками, купленными для Лайка и Дюка. Им тоже нужно поесть, чтобы Виктория Александровна не ушла. Я очень хочу верить, что пирожки помогут. Захожу в комнату, отдаю пакет и снова прилипаю к стеклу.

Пожалуйста, только живи…

Я не знаю сколько прошло времени. Но теперь в операционной остаётся Виктория Александровна, а Пашка идёт к дверям. Бледный, словно призрак, и такой же пугающе молчаливый. Проглатывает два пирожка и гонит меня домой, отводя глаза в сторону, когда я спрашиваю, как Елисей.

– Мы делаем все, что можем.

– Пусти меня к нему. Это поможет.

– Забава, это бред.

– Пусти. Сюда же пустил? Паш, пожалуйста…

– Черт с тобой, пойдем.

На меня нацепляют костюм, заставляют тридцать раз вымыть руки и только потом надевают шапочку, перчатки и маску. Шурша бахилами, я вхожу в операционную и встаю куда показывает Виктория – в дальний от стола угол. Так, чтобы не мешать, но скорее, чтобы ничего не видеть.

– Можно я буду держать его за руку? В машине же помогло. – спрашиваю, и оба не знают, что сказать в ответ.

Глупый довод, но я хватаюсь за эту соломинку, и Виктория кивает:

– За правую возьми, мы с ней закончили.

И только сейчас, встав рядом, мне становится понятно, насколько все плохо. Даже моих куцых познаний в анатомии хватает на то, чтобы совместить свежие швы с перечеркнутыми ими венами. Я тихонько всхлипываю, и на меня рычат уже двое, а так хочется, чтобы это сделал он.

Живи… Пожалуйста… Ты же сильный…

37

В больничной палате, куда перевезли Елисея, жарко. После холодильника операционной мое лицо обдает горячей волной воздуха, а меня бросает в пот. Будто зашла в парилку с морозной улицы. И хочется раздеться до гола, открыть окна, чтобы проветрить и впустить хоть немного свежего воздуха, но я собираю все тощие одеяла с пустых соседних коек и накрываю ими Елисея. Он практически ледяной. Синюшные губы, посеревшее, безжизненное лицо, и лишь редко попискивающий кардиограф говорит о том, что мой Кабанюшечка цепляется за жизнь из последних сил. И он замёрз. Если бы рядом с ним было хоть немного места, я без раздумий залезла к нему под наваленные одеяла и стала согревать своим телом. Только больничная койки слишком мала даже для него одного, и правая рука практически висит в воздухе, чудом не сваливается. Взяв его ладонь в руки я осторожно тру ее ладошками, грею своим дыханием, умоляя забрать мое тепло и хоть немного согреться. Я тебя обязательно согрею, только пообещай открыть глаза.

Скрипнув дверью, в палату заглядывает Лайк и куда-то уходит, чтобы вернуться с ещё двумя одеялами в руках. Одним укрывает уснувшую прямо на стуле Викторию, а второе накидывает мне на плечи.

– Забава Андреевна, вам тоже нужно поспать, – шепчет он.

– Нет, – упрямо мотаю головой и продолжаю дышать на пальцы Елисея.

– Забава Андреевна…

– Я сказала нет!

Откуда во мне проснулось это рычащее животное? Я готова вцепиться в горло любому, кто попробует увести меня из палаты. И Лайк, дернувшись, выходит и снова возвращается через несколько минут, но уже с Твиксами.

– Я сказала, что никуда не пойду! – шиплю разъяренной кошкой на всех троих.

– Забава Андреевна, мы вот что подумали… – Дюк с Быком приподнимают стоящую рядом со мной кровать и переносят ее ближе к той, на которой лежит Елисей. – Может, вы так согласитесь?

Я тупо смотрю на них, и Лайк мягко разжимает мои пальцы, отводит меня в сторонку, а Твиксы ставят кровать вплотную.

– Вам так удобнее будет, и босс ругаться станет, когда проснется, что вы не спали. Викторию Александровну тоже просто полежать положим…

И пока Денис шепчет вкрадчивым шепотом, Боря осторожно переносит спящую женщину со стула на кровать и накрывает ее одеялом. Чувствую, что меня хотят обмануть, но не понимаю как.

– Холодный, – тяжело вздыхает за моей спиной Лайк.

И я отталкиваю его, запрыгиваю на кровать и, прижавшись всем телом к Елисею, начинаю тереть и дышать на его пальцы с утроенной силой. Сволочи! Обманщики! Ненавижу! Мой взгляд сейчас в разы красноречивее любых слов, и Лайк с виноватым видом отходит к дверям. Под ним и Твиксами скрипят стулья, а я большей частью своего куцего одеяла кутаю Елисея и все дышу, тру, грею его ладонь. Я тебя обязательно согрею, Кабанюшечка. Только открой глаза.

Шепот. Еле слышный шепот незнакомых женских голосов. Я хрипло бурчу сквозь сон, отгоняя их от себя, и прижимаюсь к Елисею, не впуская его ладонь.

– Господи, бедная девочка…

– Лайк, что вообще произошло?

– Тише вы, курицы! – злой голос Виктории приглушает шепот, и я снова проваливаюсь в дрему под тихое попискивание кардиографа, чтобы через секунду вынырнуть обратно.

– Вика, как он?

– Плохо. Очень плохо. Крови слишком много потерял, сердце останавливалось пять раз… – в тишине тяжелый вздох звучит громовым перекатом. – Девочки, я не знаю. Не спрашивайте. Мне еще ей что-то говорить. Даже думать не хочу об этом.

– Выкарабкается?

– Лера, не спрашивай. Я в жизнь на Марсе поверю, если после такого он хотя бы в сознание придет… Девочку жалко… Он ее на свидание пригласил, цветы купил… Лев, сука, только попробуй не встать… Воды дайте, не могу на них смотреть…

– Господи… Маша, помоги.

Чьи-то руки приподнимают мою голову, подсовывают под нее подушку, пахнущую тем самым запахом, от которого шепот исчезает в темноте сна, и я проваливаюсь в него, когда сверху опускается тяжёлое одеяло, не успев сказать, что Елисей поправится.

За дверью что-то противно скрипит, и я просыпаюсь от этого звука, не понимая почему вокруг так темно. Подношу к губам пальцы Елисея и выдыхаю – потеплели. Совсем немного, но это уже не те пугающие ледышки, которые я держала в операционной и потом здесь, в палате.

– Просыпайся, Кабанюшечка, – осторожно, чтобы не задеть трубки, глажу колючую щеку и смахиваю одинокую слезинку со своей.

Тихонько поднимаюсь на кровати, с удивлением замечая, что вместо больничных одеял лежит наше, домашнее, и подушки тоже кто-то привез из дома. Опустив ноги на пол, натыкаюсь на тапочки, на автомате надеваю и, поправив